Я бегу. Ноги не то что ватные, а вообще не мои. Я и бегу так медленно, что лучше бы шла. Но идти не могу: бегу, не разбирая особо дороги, по ногам режет высокая и сухая трава, колени изрезанны в кровь. Один шрам так
и будет виден еще несколько лет. Мне не больно, не страшно. Я бегу (ей богу, это не бег - я переваливаюсь с ноги на ногу, тело не мое), жарко, солнце палит в диссонанс с похолодевшей мной. Слез нет. Не откуда взяться слезам, когда что-то происходит в первые, я не знаю что и как должно болеть. Я направляюсь туда, где (я надеюсь, больше всего на свете хочу именно этого) мне скажут, что делать. Что им говорить? Этим людям к которым я приду. Да, все ясно: у них телефон, у бабушки его нет, и они там разберутся что делать, но что мне им сказать? Мысли об этом, неважном, отвлекают меня от ужаса случившегося.

Вот ступеньке, дверь в отделение почты. Вхожу в комнату администрации и молчу, пытаюсь отдышаться. Слезы огромными гроздями вдруг катятся по лицу (кто-то рядом и мне уже можно испугаться, целительная сила взрослых), опускаю глаза и только теперь вижу кровь, замешанную с пылью на ногах. Выдавливаю из себя "надо позвонить домой, маме. Дедушка умер". Потом эти люди, они все делают сами, сами звонят, мамы нет дома, звонят нашим родственникам, чтобы нашли и передали, но не говорят, что делать мне. Предлагают воды, спрашивают что-то, что-то говорят... А у меня в голове бабушка все еще говорит, что надо скорую, что везти в больницу. И, переставший сутулится, ставший сразу выше и статнее, но уже прозрачный дед. И эти люди, взрослые, говорят, что жарко, что мама может не успеть, что не знают когда ее найдут. Я реву от боли и досады, от жалости. Меня уже не остановить, я безутешна. Меня не растрогала смерть - дети не знают жалости - но моя мама может не успеть, мой самый родной человек не знает еще обо всем этом. Я плакала. Я не могла успокоить свои слезы, пока не увидела ее, пока не увидела, что вот она: маленькая, хрупкая и такая все же сильная, здесь.
До ее приезда я думала только об одном: не дать им сделать это без нее, ходила и просила, хотя никто бы и не стал. Но я уже знала, что это моя роль, отстоять мамино право на горе и боль, на возможность присутствовать там. Уже не было магии взрослых - никто не мог решить это лучше чем я.