А у кошки четыре ноги
А сзади у ней длинный хвост
А ты трогать её не моги
За её малый рост, малый рост

У кошек просто. Четыре лапы, хвост и девять жизней. У собак еще проще – жизнь одна.
У людей полная сумятица и беспорядок. Один влачит жалкое существование, которое потом и жизнью не назвать, а другой проживает 20 вечностей, вспышек на солнце, ярких и неповторимых. Мир людей не ограничивается миской супа и крышей над головой, каждый вкладывает свой смысл в существование. И чем больше этих смыслов, тем полнее, разделенная на множество вселенных, жизнь.
Я ограничился существованием ради одной женщины, так говорит про меня этот толстый и неприятный господин, который приходит беседовать со мной два раза в неделю. Время превращается в комок слизи, когда он в комнате, время замирает и колышется неповоротливой массой на одном месте, он монотонно бубнит свои мантры, время липнет к нему и не может продолжить свой бег. Иногда он настолько меня утомляет, что я подтягиваю колени к животу, обхватываю их руками и начинаю раскачиваться на стуле. Он замирает - время, освободившись торопится нагнать упущенные минуты. Но стоит мне немного прийти в себя, как он продолжает клещами тащить из меня неповоротливые слова.
Слова эти цепляются за язык, неба и застревают между зубов. Я через силу выталкиваю их, набрав в легкие воздуха. Он смотрит на меня с сожалением, но не прерывает моих мук. Там где и с половины слова можно догадаться, он дослушивает до самого конца. И снова запускает свою шарманку про то, что мир многоцветен и можно найти себе место в жизни, что нельзя "запираться в себе", так говорит этот достопочтенный господин.
Я итак слишком открыт, кроме него я каждое воскресенье вынужден общаться с местным священником. Того я вообще боюсь. Он рассказывает о любви Божей и о том что жизни дает и забирает только Всевышний, что мне должно быть стыдно за помыслы совершить греховное деяние и что я должен усердно молиться о душах усопших и здравии живых. Однажды я спросил о том, что делать, если душу твою Бог забрал, а о теле не позаботился? Но услышал только про смирение и молитвы.
Смирение! Да знали бы они сколько покорности во мне, терпящем их присутствие, сколько во мне терпения и воли.
Она никогда не приходит, пока один из них в комнате. Сколько мне стоят часы, проведенные с ними, в ожидании ее. Как же я ненавижу их визиты, их разговоры. Она приходит только когда я один. Садится на край моей кровати и мы разговариваем, или я просто смотрю на ее, сбегающие по плечам струйкой рыжих огоньков, волосы. Раньше я рассказывал им про эти наши свидания, про то что она всегда навещает перед сном, чтобы пожелать доброй ночи.
Но толстый, этот никчемный врачишка, приказал пичкать меня какими-то таблетками, а потом и вовсе колоть в меня яды, после которых она не стала больше являться ко мне.
Сначала я умолял, кидался им в ноги и просил не прогонять ее, угрожал покончить с собой. Тогда-то м привели рясочника с его елейными разговорами. Потом я провоцировал рвоту и отбивался от уколов, но у них такие прелестные столы с ремнями и такие приятные санитары, пихающие в глотку тебе новую таблетку, что я сдался. Я проявил внешнее смирение и я начал молиться, молиться о том, чтобы она вернулась.
Я слушал врача, всегда выполнял его задания на терапии и перестал сопротивляться уколам. Они начали снижать дозу. И начали следить. Толстый постоянно спрашивал меня о ней, пытался выведать, не вернулась ли она. Но я был хитр. Сначала она лишь иногда пробегала мимо меня по коридору, между одинаковых дверей больницы. Потом чаще, ближе. И вот она снова приходит. А я стараюсь скрыть свое ликование.
Не могу пока побороть приступы, когда я обхватываю колени и качаюсь, и тошноту от тех картинок, что показывает мне врач. С приступами они борются лекарствами, от которых она несколько дней не приходит, но я не сопротивляюсь, проще переждать пару дней, чем опять провести месяц или три без нее.
Если бы еще толстый не показывал эти картинки, на которых всегда пепелище на месте дома и изуродованное пожаром тело, про которое он говорит, что это она. Я уже не спорю, глупо пытаться объяснить идиоту, что если бы на фото была она, то кто бы ко мне приходил. Я просто жду, когда этот мерзкий человечишка уйдет, уступая ночь нашему уединению.